Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— Моя Госпожа Грааль…

— Откройте окаянную дверь, капитан.

Человек глянул на своих товарищей, на Развязанных, наконец на Фебу. Закатная плясунья мягко покачала головой, пытаясь его отговорить. Но этот малый был не дурак, и он вместе со всем этим отрядом прекрасно знал, кем Диор будет для города Августина к исходу дня.

— Моя Госпожа Грааль, — кивнул человек.

Когда рослый страж отпер дверь, мы вгляделись в жалкого отверженного внутри, потрясённые его видом. Даже после своего отлучения Габриэль де Леон превозносился как спаситель этой державы, герой её народа. Иные хвалили его тем больше после его изгнания — святой воин, что бросил вызов небесам ради греха запретной любви. Но теперь его падение было полным. Убийца сынов и дочерей Августина, залитый царственной кровью.

Потускневшее серебро.

Он свисал с потолка, связанный за запястья и лодыжки, и лишь пальцы ног касались пола. Бледнокровка, если его довести, мог сломать и сталь, но солдатня Августина не шла ни на какой риск — оковы были усилены, тройные наборы цепей пригвождали каждую конечность, ещё один охватывал пояс. Он был раздет до штанов, серебряные чернила блестели на его коже. Завеса чёрных волос была наброшена на его лицо, пропитанная кровью, но одного взгляда было довольно, чтобы понять, как жестоко его избили. С тем количеством причастия, каким его накачали накануне вечером, нужно было истовое, усердное зверство, чтобы оставить на нём след. Но след мы видели, верно и истинно: сломанные пальцы, сломанный нос, сломанные рёбра. По запаху мы знали, что кровь была по большей части его, но мы всё же улавливали ноты вчерашней битвы — кровавый аромат древних жил Марин, смешанный с мёртвыми солдатами и бедной Принцессой Рейн.

— Очнись, — потребовала Диор.

Габриэль лишь простонал.

— Очнись, ублюдок!

Она схватила ведро ледяной воды с пола камеры, выплеснула его в лицо Габриэля. С судорожным вздохом, с фырканьем мой брат медленно пришёл в чувство. Ему понадобился миг, чтобы найти себя, он тяжело моргал, стально-серые глаза ещё размыты. Но наконец взгляд его собрался на фигуре перед ним, и шёпот его дрожал от облегчения и разбитого сердца. Когда он в последний раз её видел, эта девушка была трупом. Их расставание — последним прощанием. Вопреки всему, видеть её теперь живой и дышащей наполнило Габриэля огнём. Огнём чистейшей любви.

— Д-Диор, о Боже, Диор, я…

— Ты убил её.

Слова были выплюнуты, не сказаны. Зубы Диор стиснуты, глаза в огне.

— Ты убил её.

— У-убил…

Габриэль моргнул сильнее, осознав наконец, где он. Глаза его скользнули с оков на запястьях на людей за спиной Диор. Отряд Развязанных, немой и мрачный. Хоакин Маренн, бледный и напуганный. Феба а Дуннсар, бескровная от горя.

— Феба… — прошептал он.

Закатная плясунья склонила голову, золото в её косах тихо пело. Но глаза Габриэля сместились тогда на меня, острые, как стекло, и он зашипел меж клыков, точно гадюка:

— Ты.

Удар пришёлся ему прямо в лицо, рассёк его губу о зубы. Диор зашипела от боли, стиснув кулак раненой руки, когда голова Габриэля мотнулась назад на шее. Свесившись вперёд, качаясь на своих цепях, он глядел сквозь завесу окровавленных волос, шепча:

— Диор, ты д-должна ж…

— Я ничего не должна! Ты УБИЛ ЕЁ!

— Диор, н-нет, я…

— Тебе не нужно было этого делать! Мне плевать, что Восс тебе обещал, мне насрать, поработил ли он тебя! Тебе не нужно было причинять ей боль, Габриэль!

— Я не причинял.

Лицо Диор исказилось, слёзы вскипели в её глазах, но ещё не пролились.

— Одна вещь, — прошипела она. — Всего одна вещь, что была моей, вот всё, что мне было нужно. Хочешь мою кровь? Бери, блядь! Мою руку? Моё тело? Мою жизнь? Я отдала бы их все, чтобы покончить с этим адом! Мне нужна была всего одна капля, Габриэль. Один дюйм! Одного жалкого клочка радости было бы довольно! И я её нашла, ублюдок. Ты, жалкий кусок дерьма. Но всё всегда одинаково. Всегда! Те, кого я люблю, либо уходят, либо их отнимают.

Она стиснула зубы, и слёзы наконец хлынули, когда она склонилась близко и прошипела:

— И ты отнял её у меня.

— Диор, я не причинял той девушке вреда. Ради Бога, после того, что случилось с ma famille…

Он глянул тогда на ведьму плоти, глаза молили.

— Феба, с-скажи ей.

Глаза закатной плясуньи наполнились слезами, мука её ясно читалась на лице. Всякая часть её кричала, чтобы она сказала правду. Всякая часть, кроме крови в её жилах.

— Селин…

Мы встретили тогда его взгляд. Серые глаза, как океан пред бурей. Начертанные кровью и треснутые голодом. Глаза убийцы. Грешника. Брата. Океан боли простирался меж нами, но всё же не столь глубокий и широкий, чтобы мы не могли его пересечь, пожелай мы по-настоящему. Мы всё ещё были кровью, в конце концов. Всегда — Львы. Но это было больше, чем просто мы двое. Это была судьба мира. Всякой души под небом.

Не просто большее благо.

Величайшее.

— Селин, ради Бога, с-скажи ей!

В чём разница меж верой и безумием, историк?

Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

И потому мы встретили его взгляд своим.

И не вымолвили ни слова.

— Диор, п-прошу. — Габриэль встретил её взгляд, кровь сочилась с рассечённых губ. — Они пытаются н-настроить тебя против меня. Эсани не то, чем ты их считаешь, я знаю, это звучит как…

— Чушь, — выплюнула она. — Это звучит как чушь из уст убийцы!

— Будь ты проклята, девка, ты будешь, мать твою, слушать м…

— ЛГУНА! — взревела она. — Пьяницы! Никчёмной шкуры, что скажет что угодно и трахнет кого угодно, лишь бы это вернуло его к настоящей дочери!

Он вздрогнул тогда, глаза наполнились болью.

— Диор, ты дорога мне, как м…

— Пошёл ты! ПОШЁЛ ТЫ!

Она набросилась тогда на Габриэля, крича, и колотя, и плюясь. Хоакин шагнул вперёд, и она огрызнулась на него, рявкнув, чтобы никто не смел её касаться. С разбитым сердцем псарь отступил, глянув на Дуннсар и на нас в мольбе вмешаться, когда Диор потянулась к поясу и выхватила Пьющую Пепел из ножен. Меч запел, когда она его извлекла, наготове в её дрожащем кулаке. Глаза Габриэля были прикованы